Власть и тело. Мария Рахманинова. Краудфандинг

Привет! На этой странице кооператив РТП проводил сбор на книгу Марии Рахманиновой «Власть и тело». Краудфандинг мы начали 14 апреля, и уже к 4 мая мы смогли собрать необходимую для подготовки книги сумму. По плану книга должна выйти из печати в конце июня. Увидеть шаги подготовки и издательские затраты вы можете здесь на шкале.

Прочесть о книге побольше и сделать предказаз

Прочесть отзывы о книге

О своём подходе и о подготовке этого труда авторка рассказывает в интервью, опубликованном чуть ниже.

Сбор завершён! За три недели удалось собрать 113 508 рублей. Это позволит нам издать книгу «Власть и тело», и вам — уже в скором времени её прочесть.
Большое спасибо вам за вашу поддержку!

loading

В 2019 году Мария Рахманинова защитила докторскую диссертацию по философии. Из научной работы она сделала книгу, которую РТП готовится издать. Вита Чикнаева побеседовала с докторкой философии о защите в России, особенностях этого процесса для женщины и различных проявлениях власти.

В XX веке власть рассматривали с точки зрения постмодернизма. Ты продолжаешь это, или твоё исследование сделано уже с перспективы метамодернизма?

Я, конечно, стараюсь выходить из концепции постмодернистов, хотя в работе охватываю их подход достаточно широко. Я показываю, в чём их специфический анализ власти и что они конкретно для него сделали. Но так как похороны постмодернизма длятся уже не первое десятилетие, и смерть его уже была констатирована, пора говорить о чём-то новом. Я затрагиваю метамодернизм и пытаюсь брать из него какие-то черты и акценты. Например, исторический оптимизм или заходы в субъектность. Эта тема сейчас нами сильно переосмысляется. После Фуко жить стало сложнее. Субъект теперь фрагментарен и полностью определён системой. Где же тогда свобода и как за неё бороться? Сейчас наметились попытки выстроить субъектность заново. И я показываю в исторической части работы, как пытались вернуть субъект, и говорю о тех практиках, которые направлены на реставрацию субъектности в условиях современности. Но так как это исследование именно теории власти и способов смотреть на власть, я не ищу кардинально новых подходов. Моя задача здесь осветить то, к чему мы пришли на сегодняшний день, и что у нас есть сейчас. Это и задаёт ту метапозицию, с которой проводится исследование. Поэтому книга в какой-то мере метамодернистская.

Здесь ещё стоит добавить: пока мы только определяемся, что такое метамодернизм, и потому сложно сказать, в какой мере используемая мной перспектива метамодернистская. Но точно не постмодернистская.

Зачем эта книга современному читателю?

Сегодня о власти уже очень многое сказано. Но часто, используя слова в обыденности, мы утрачиваем из виду их значение и теряем его измерения. Чтобы говорить о власти сегодня, как мне кажется, необходимо заново прояснить значение этого слова, потому что с ходу редкий человек сможет чётко ответить, что он подразумевает под этим словом. Или в крайнем случае будет говорить то, что говорил об этом Фуко. Я же сделала разворот в стиле Хайдеггера, когда он говорит, что вопрос о бытии должен быть поставлен. Хотелось сделать то же самое с властью, но, конечно, не в таких масштабах. И я буду рада, если кто-то сделает это параллельно со мной. Если мы хотим что-то сказать о власти, особенно критическое, нам надо понять, что это такое.

Основная задача этой книги не определить, что такое власть, а выявить то, что нам стало известно о власти, и какова её процедура. Всё это я исследую в исторической части. А в философской я пытаюсь сделать какие-то заключения, в чём же мы могли увидеть универсальность процедуры власти, что эти процедуры объединяет и что бы мы могли называть властью сегодня. Что было бы релевантно понятию власти среди тех процессов, которые мы наблюдаем ежедневно и называем «системной властью». Например, когда говорим о гендерной власти, политической или о расизме.

Моя книга берёт наиболее значительные способы говорить и размышлять о власти с критической позиции. Затем объединяет их и выявляет, что общего между тем, что они называют властью. А затем предлагает кристаллизовать процедуру, которая была бы универсальной. То есть я пыталась понять, где же она, эта власть, по отношению к которой анархисты ставят букву А в круге.

Ты говоришь об анархистской перспективе, но это была докторская диссертация. Как сочетается анархизм и прохождение через жёсткую иерархическую структуру для защиты работы?

На самом деле этот вопрос мне часто задают. Задавали и на самой защите. При этом ни у кого уже не вызывает вопросов, например, марксистская перспектива. Исследование может быть выполнено из этой перспективы и быть при этом научным, потому что научный мейнстрим в мире это марксизм. В этом случае нам нужно сначала определить, что такое перспектива.

XX век уже прояснил, что научные исследования не могут быть нейтральными. Они не могут быть объективными, выполненными из некоего безвоздушного пространства в отношении чистого объекта. Понятно, что всякий раз, когда мы на что-то смотрим, мы смотрим с какой-то позиции. И всё, что мы можем, это честно признаться, с какой позиции мы смотрим и что означает эта позиция. Нам сразу кажется, что это что-то субъективное. Но здесь следует держать в уме, что субъективной исследователи называют только ту позицию, которая связана с каким-то опытом. Позиция может быть исследовательской, если исследователь точно признаётся в том, в какой системе координат он находится. То есть в каких категориях он понимает объект. Неолибералы или консерваторы могут часто отрицать, что есть такое явление как капитализм, поскольку термин «капитализм» указывает на перспективу. Перспектива это набор категорий, набор понятий, набор проблем, которые мы пытаемся изучить и исследовать.

Когда я говорю, из какой перспективы сделано исследование, я признаюсь в том, какой круг вопросов меня интересовал и в каких терминах я буду эти вопросы изучать, и на каком языке я буду о них говорить. В моей книге используется понятие из леворадикальной традиции. Это неомарксизм и анархизм. Это не значит, что я говорю: «Выше, выше черный флаг». Это не манифест. Это обычное исследование, но сделанное из анархистской перспективы, из анархистского понятийно-терминологического аппарата.  В этом смысле идеологии или учения об обществе могут быть интересны науке. Так как этически они приходят к тем проблемам, которые потом ученые могут изучить с помощью собственных методологий и получить какие-то статистически или теоретически интересные данные. Я как раз пытаюсь сделать это в своей книге.

Докторская была действительно нормально защищена и единогласно одобрена, потому что всё с точки зрения научного аппарата там было выполнено. Просто такой ракурс в академическом сообществе никто обычно не берёт. У нас практически нет философских работ, связанных с перспективой анархизма. И эту новизну многие эксперты отметили. И если бы им не сказали, что это анархистская перспектива, они бы никогда не догадались. Просто подумали бы, что у исследователя такой ракурс. Но я, как честная исследовательница в XXI веке, признаюсь, что это за ракурс, и откуда он берётся. А берётся он именно из этических поисков анархизма.

Так, с одной стороны, мы получаем научное исследование, которое признаётся академическим сообществом, поскольку соответствует научным требованиям. А с другой выводим мысль из поля манифеста в поле философии, то есть в более свободное и широкое поле теории.

В других странах уже писали на эти темы, но из другой перспективы?

Именно таких работ ещё не было. По постанархизму у Соула Ньюмана есть работа, но я её, к сожалению, не успела включить. У нас очень сложно с получением зарубежных книг. Либо это колоссальные деньги, пока ты заказываешь с Амазона, либо у тебя есть доступы ко всем библиотекам и архивам мира. Мне смогли отксерокопировать эту книгу тайком в американской библиотеке только два года назад. А диссертация была закончена в 2017-м. Но повторю, что Соул Ньюман говорит именно о постанархизме. Я же пытаюсь включить специфику классического и российского анархизма, о чём он вообще не говорит.

Почему в работе ты не рассматриваешь восточные источники? Не боишься обвинений в европоцентризме?

Тут всё лежит на поверхности. Я не владею восточными языками. Я не знакома с их современными представителями. Европоцентризм и концентрация вокруг русскоязычного пространства для меня сохраняется, потому что, во-первых, всё не охватить. И, во-вторых, наверное можно говорить о неком едином проекте. И в данном случае речь идёт именно о проекте западного образца. То есть о западном модерне. И о российской мысли. В той мере, в которой она наследует Западу. И мне кажется, что если писать какую-то сводную книгу, то там должно быть, как минимум, две части: западная и восточная история взаимодействия с властью. Я знаю, что у нас коллеги этим занимаются. Например, буквально недавно Вадим Дамье сделал большую работу по исследованию китайского анархизма.

На каком материале было проведено исследование?

Здесь был большой спектр источников, и в качестве достоинства диссертации как раз выделяли, что там оказались и эстетика, и политика, и литература. Часто я обращалась к кинематографическим материалам, чтобы проанализировать дискурс. Например, для советского дискурса я брала какие-то вещи, типичные для советского нарратива. Допустим, фрагменты фильмов или прозы. Я много касаюсь прозы Платонова. При этом, когда я говорю о понимании власти в XX веке в Европе, я беру фрагменты из прозы Кафки или материалы из теоретических трактатов Малевича. Я пытаюсь осваивать междисциплинарное поле, в котором необходимо проследить какие-то общие закономерности и увидеть, как эти теории преломлялись в самых разных направлениях. Я ищу их общие черты, чтобы увидеть их понимание власти как процедуры.

В итоге получилось очень любопытно. Эксперты, которые читали, говорили, что какие-то области были действительно неожиданны. Обычно читатель анархистского текста ожидает увидеть прежде всего политику. Но там есть фрагменты теологических трактатов и современного искусства.

Про деколониальный подход. К нему принято относить также postsoviet studies. Обращаешься ли ты в своей работе к этой проблематике?

Да, исследование постсоветского меня очень интересует в той мере, в какой проблема касается проблемы власти. То есть в какой мере колониализм это форма власти. Я пытаюсь нащупать какие-то закономерности советской риторики, которые помогут понять, почему развалился марксистский проект. Что с ним было не так, где мы можем наблюдать какие-то тревожные сигналы.

В этом смысле забавно, что исследование сделано достаточно честно. То есть я далеко не всегда знала, к чему я приду, начиная исследовать какие-то фрагменты. Точнее, почти никогда не знала. Я брала целые пласты советской риторики, пропаганды и теории. И с помощью своего маленького научного методологического аппарата, обогащённого анархистской перспективой, пыталась прикоснуться к большому материалу и находила новые для себя вещи.

Это не то, что лежит на поверхности. Это не та тривиальная критика советского, которую мы слышим от демократического сообщества сегодня. Это именно анархистская критика, которой у нас никогда не было. Мне хотелось, чтобы она возникла. Я не выделяю это в отдельную главу, но по тексту это рассматривается.

Ты сейчас можешь привести пример тревожных сигналов, которые ты искала в работе?

Мне сейчас вспоминается интересный сюжет с техноцентризмом и фигурой эксперта. Вот Александр Скирда очень подробно это исследовал. Я пыталась применить это к советским событиям. Например, если взять тему эксперта как проблему и посмотреть, как и почему произошло восстание в Кронштадте, то мы найдем много любопытного.

Ещё я затрагивала проблему техники. У Платонова появляется тема одушевления техники. Но тут же у него идет тема достаточно пугающих предчувствий относительно советского будущего. Техника оживает, рабочий застывает и превращается в скульптуру некий механизм. А затем мы видим события Новочеркасска и разные другие примеры.

Насколько сложно было защищать диссертацию? Какие проблемы возникли у тебя как у женщины?

Об этом можно написать целую книгу. Сложно, конечно, было. Пока я её защищала, я поняла, что вот оно эмпирическое проживание темы как новый этап исследования. В результате можно было написать ещё несколько глав.

Защитить её было сложнее, чем написать. Учитывая, что я погрузилась в миры всех персонажей, кого я там исследовала: Кафки, Платонова и других. В какие-то моменты я пыталась понять, какой именно автор ко мне обращается, и какой параграф сейчас со мной разговаривает. Чтобы вынести этот ад, приходилось представлять, что я просто нахожусь в какой-то части диссертации, и всё нормально.

Защита в России это дело очень тяжёлое. Защитилась я не с первого раза, потому что в первый раз учёный совет закрыли за несколько недель до моего выхода на защиту. Когда всё уже было организовано и весь пакет с миллионном документов, который сшит определённым способом, был собран, мне просто помахали рукой. Потом я уже защищалась в Москве в РАНХиГС. У меня вымогали взятку. Мне дали понять, что если я не дам её, то мою жизнь превратят в ад. И её превратили. Но параллельно интересно, что возникали какие-то чудесные ситуации. Когда казалось, что наступил конец, внезапно кто-то появлялся и помогал. Совершенно незнакомые люди и совершенно неожиданно. Это мог быть мальчик в копицентре, который внезапно соглашался сделать то, что все остальные отказывались делать. Или это мог быть человек, который совершенно внезапно приносил мне еду.

Сработал, конечно, и «женский» фактор. Ещё Симона де Бовуар писала: если ты женщина, то тебе не верит никто, и ты должна исступленно обосновывать свою субъектную состоятельность. Начиная с недоверия и подозрения в самозванстве. И заканчивая прочими неприятными вещами.

Много препятствий было и бюрократических. Конечно, без связей, знакомств и толстого кошелька было сложно. В какие-то моменты я думала, что погибну. Потребовалось очень много денег. Вроде взяток не платила, а краудфандить через фейсбук всё равно пришлось. Собирала на поездки в Москву, на печать, на нотариуса, и так далее. При этом государство или работодатель мне никак не помогали. Приходилось даже мыть полы после лекций, чтобы заработать на еду.

Но всё закончилось, и хотелось бы, чтобы моё высказывание дошло до мира и мы все чуть лучше поняли власть. Чтобы получить чуть больше шансов когда-нибудь её, наконец, превозмочь.

Крайне рекомендую к прочтению всем, кто хочет посмотреть на феномен власти с разных, зачастую неожиданных сторон, расширить своё понимание и представление о современной либертарной мысли.

Дмитрий Корецкий, веган-активист, защитник прав животных

Книга показывает актуальную историю философии, где полемика анархистской, социалистической, критической, экзистенциалистской, феминистской и постструктуралистской мысли выстроены через эпистемологическую и политическую оптику. Таким образом книга возвращает современной философии актуальное и политическое напряжение.

Алла Митрофанова, философиня и киберфеминистка

Книга Марии Рахманиновой представляет собой глубокое и оригинальное исследование сложной и актуальной проблемы взаимоотношений власти и телесности. Сложность объясняется прежде всего «полифонией современных исследований власти», необходимостью проведения анализа на стыке разных философских и социогуманитарных дисциплин, а также необходимостью принимать в расчёт неизбежно ангажированный характер рассмотрения этой темы.

Александр Погребняк, философ, кандидат экономических наук

Люба Беляцкая в поддержку книги Марии Рахманиновой «Власть и тело»

video
Люба Беляцкая, создательница книжного магазина и издательства «Все свободны»

Игаль Левин в поддержку книги Марии Рахманиновой «Власть и тело»

video

Игаль Левин, анархист, военный, социальный активист

Cочетание исторической фундаментальности и актуального, в том числе и саморефлексивного измерения, тонкая подстройка под сегодняшний Zeitgeist (дух времени. — Прим. РТП) отличает все известные мне работы Марии Рахманиновой. Причём делает это исследовательница совершенно по-особому, с позиции не только блестяще образованного историка философии и социального философа, но и с по-прежнему редко удостаивающейся внимания интеллектуального мейнмстрима точки зрения современного критического анархизма и анархофеминизма.

Мадина Тлостанова, профессор постколониальных феминизмов отделения гендерных исследований Университета Линчёпинга, Швеция

 Для многих анархистов, в своём восприятии власти не идущих дальше древних публицистических клише и страшилок, власть до сих пор ассоциируется исключительно с фигурой полицейского с дубинкой, чиновника в конторе или политика на Олимпе государства. Однако власть бесконечно шире, глубже, многограннее, страшнее. И именно в осмыслении этой глубины, многообразия её истоков и проявлений книга Марии Рахманиновой открывает новые горизонты.

Пётр Рябов, философ, публицист, исследователь истории и философии анархизма, кандидат философских наук